Расскажи о своем образовании. Как ты решил учиться именно на актера театра кукол?
Решил я учиться на актера театра кукол только потому, что это был единственный набор на актерском факультете, а в армию идти не хотелось. И я пошел с надеждой, что переведусь через год на драматического актера. Проучился год, понял, что не хочу переводиться, что у меня лучший мастер в Беларуси, и я остался на кукольном, хотя понимал, что это не моя профессия. Но потом со временем пришло понимание тела, пришла пластика. Оказалось, что зря боялся – меня бы все равно не взяли из-за родинки.
Что тебя побудило начать делать самому спектакли?
Я отучился четыре года в театральном классе. И уже там ко мне пришло ощущение, что я хочу что-то сделать: нечто сидит внутри, выпирает, а как это облечь в форму, я не понимал. Все это копилось. Потом я начал делать в академии 3-х минутные танцы, и понял, что чем дальше, тем больше у меня собирается информации, тем быстрее начинаю воплощать сам свои идеи.
Расскажи о своей учебе в центре МХТ в Москве.
Это школа-студия МХАТ, и там существует филиал, центр Мейерхольда, который занимается новыми проектами развития современного театра, и они параллельно набирают магистрантов. Сейчас там учатся только девять магистрантов из стран СНГ и Балтии: один литовец, два белоруса, один киргиз, одна азербайджанка, украинец и три москвича. В этом центре есть очень интересные люди и нет белорусского снобизма. Я почитал, какие отзывы пишут про «Сafé Поглощение». И понимаю, что это просто снобизм, и я с этим сделать ничего не смогу. Люди пытаются вылить желчь. Наверное, меня бы это обидело, если бы было написано толково. Но понимаешь, что человек не разбирается и ничего не видел, и тогда понятно – все новое встречается в штыки» Там же нет этого снобизма. Вот, например, мой любимейший педагог Анна Анатольевна Степанова, которая заставляет нас читать и разбирать такие пьесы, где каждое второе слово − матерщина. И сидим, и разбираем «Ёлка у Ивановых». Она по фабуле спрашивает, что здесь происходит. Я деликатно говорю, что они занимаются любовью. А она говорит, нет, они здесь трахаются. Называйте вещи своими именами. Да, говорит, мат я в жизни не приемлю, но это сценическое оформление. Там нет снобизма, там нет глупых запретов, и мне нравится общаться со всеми этими людьми. А вообще, безумно скучно учиться. Я с радостью пропускаю занятия, ставя свои спектакли. На режиссуру я вообще не хожу, потому что там мне рассказывают какие-то анекдоты. Режиссер режиссеру уже ничего не может дать, особенно после того, как ты уже поставил спектакли. У тебя сформировался некий стержень, а он пытается на этот стержень наехать. Начинается борьба.
Почему ты решил заниматься именно пластическими постановками?
Изначально я решил заниматься пластическими постановками, но потом все равно пришел к синтетическому театру. Я изначально актер театра кукол, я разбираюсь в кукле, разбираюсь в драматическом искусстве… Я начал заниматься развитием пластики, тела, танца. Я безумный фанат кино, музыки, я люблю живопись, и поэтому невозможно закрыть себя в одном жанре. И все же для меня тело является первостепенным. Не знаю почему. Один год в третьем классе я ходил на народные танцы. Тогда у меня постоянно была потребность в танце, движении, музыке. Со временем я начал понимать, что слово не всегда обязательно и от него можно избавиться.
Насколько жест, на твой взгляд, способен передавать сообщение?
Для меня слово является информационной единицей, которая передает точную информацию: год, дату, имя. Жесты – более зыбучие и сыпкие. К примеру, если я сажу человека в деревянную коробку, и он начинает танцевать в этой маленькой коробочке, то будет восприниматься множество смыслов: ему тесно в собственном теле, в условиях жизни, тесно в стране, в этом мире. Понятие становится очень широким и неоднозначным. Пластический театр заставляет зрителя думать. А белорусский зритель привык, что ему скажут, про что это, а в конце еще обязательно прозвучит мораль. На меня наезжают и требуют морали. Я не буду давать эту мораль, мне это неинтересно. Нужно показать, о чем думать, какой сделать из этого вывод, чтобы при этом еще и удобно было. Удобно перед телевизором? Пожалуйста. Нет сюжета? Пожалуйста, «Кармелита» – хороший сериал с сюжетом.
В своих постановках ты практически всегда нарушаешь границы между актером и зрителем. Почему? Какие приемы ты для этого используешь?
Меня безумно тянет к зрителю. Мне хочется его потрогать. Помните, с появлением кино предсказывали смерть театра. Невозможно догнать и победить кино, это понятно. Но я не понимаю, почему множество режиссеров, особенно в Беларуси, воюют с кино по законам кино. Это смешно. Во-первых, театр может воздействовать на все органы чувств: на обоняние, осязание и т.д. Можно, например, запахом только сыграть, можно сыграть только светом. Театр приемлет условности, кино – нет. Даже этот фильм Ларса фон Триера «Догвилль» и «Мандерлей» – как эксперименты неплохи, но как фильмы-то – ерунда. Зачем? Ну да, хорошенькая форма. Театру изначально присуща условность границ, и поэтому веришь. Применение того же эффекта в кино – это какой-то выпендреж. Мне давно стало тесно во всех своих постановках (кроме «Бесконечно»). Эта четвертая стена, зрительный зал, мне очень мешает. Сейчас я понимаю, что Беларусь для меня закрывается, просто потому, что здесь нет площадки, на которой можно играть. В Европе все уже построили. Когда есть большой ангар, в котором свет можно направить в любую точку, и амфитеатр собирается в любой конфигурации, можно манипулировать рассадкой зрителей. С 3-го курса Лелявский нас вывозил на европейские фестивали. Когда я посмотрел Мондика, я полгода лажал его по полной программе, а теперь всегда привожу как гения в пример. Потому что только потом я понял, что есть другой театр…
Насколько непредсказуемое вовлечение может повлиять на самого зрителя и на ход самой постановки?
Мы пытаемся предвидеть три-четыре способа, как может повести себя зритель. Когда зритель приходит на спектакль, и актриса лично ему говорит «Помогите!», он понимает, что обращаются конкретно к нему, он чувствует ее руку… Все это другой уровень осознания и восприятия.
Спектакль «Не танцы» стал культовым во многом благодаря прекрасному музыкальному сопровождению. Да и вообще, у каждого твоего спектакля свой уникальный саундтрек. Как ты используешь музыку?
Многие мне не верят, но я никогда в жизни не пробовал даже травки. Для меня это принципиально. Для меня музыка – это наркотик. У меня начинается ломка, если я неделю не слушаю что-то новое, хорошее. Музыка для меня является таким наполнителем: когда ее слушаю, приходят все эти картинки. Есть, например, такая группа Portishead, на которой я сижу постоянно, переслушиваю, временами открываю совершенно разные эмоции. Музыка как муза, она уводит и ведет меня. Я хочу уходить от готовых саундтреков и перейти к работе с композитором. Если человек слышал использованную музыку до моего спектакля, у него работает совсем другое восприятие. Я однажды смотрел спектакль, где использовалась музыка Radiohead. Хороший спектакль, но включается музыка Radiohead – я закрываю глаза, поднимаю голову и отключаюсь.
Являясь по сути пластическим режиссером, ты используешь много драматургии. Ты весьма интересно задействуешь драматических актеров в хореографических постановках. Это твой подход?
Я всегда использую только драматических актеров. Мне важнее чтобы человек сыграл телом, а не станцевал. И с актерами я говорю на одном языке, так как сам актер.
Местами шокирующие действия, насилие, так называемая «жесть» в твоих спектаклях используется для более сильного воздействия на пассивного зрителя?
Я просмотрел весь белорусский театр, когда учился в 10-11 классах, в Академии я уже перестал туда ходить. Я посещал примерно 20 спектаклей в месяц, просмотрел все и выучил все штампы наших режиссеров. Доходит до того, что сидишь в зрительном зале и думаешь: «Трахнете меня чем-нибудь по голове, чтобы я хоть что-то почувствовал». Я сейчас хочу поэкспериментировать и поставить спектакль без шоковых сцен. Но это мой язык восприятия: мне близко искусство перформанса, я изучаю и пытаюсь работать с ним, мне близки его шокирующие корни.
Расскажи, пожалуйста, про «открытый прием» в постановках. Лично на меня он произвел очень хорошее впечатление: демонстративно показывается подделка, но эта неправда выводится на какой-то другой уровень и становится опять правдой.
Это все мой мастер курса Лелявский. Он всегда был за открытый прием. Самый сложный зритель – это ребенок, его надо обманывать. А взрослый человек приходит в театр обманываться. У Блока в пьесе «Балаганчик», когда бьют одного паяца, он перевешивается через рампу прямо к зрителям и говорит: «Помогите, истекаю клюквенным соком!» И все равно ты читаешь и у тебя ощущение, что это кровь. А когда ты пытаешься обмануть, ты отвлекаешь внимание: «А, смотри, я заметил, как он подложил это ему!», и зритель пытается разгадать загадку. А когда используется открытый прием, разгадывать нечего, и зритель воспринимает саму картинку, саму информацию. Уходит трюкачество, и внимание не смещается на постороннее.
У тебя много женских ролей. Почему так? Может это влияние Альмодовара с его коллекцией женских образов?
Альмодовара я начал смотреть после двух своих спектаклей. Сейчас у меня уже 5 спектаклей, и везде главная – женщина. Хоть убейте меня, но мне более интересны женщины. Мне нравится в них копаться, мне кажется, они более глубокие и интересные.
Кто твои три любимые режиссера в кино?
Они очень часто меняются. Вот недавно я пересматривал Альмадовара. Мне нравится Ларс фон Триер, Херцог, Питер Гринуэй, мне безумно нравится Фассбиндер, Шлендорф с «Жестяным барабаном». Это просто сказка. Недавно посмотрел – не помню даже режиссера – «Дыра в моем сердце», трэшевое кино, которое мне очень понравилось.
Три любимых хореографа?
Пина Бауш на первом месте. Саша Вальц – я понимаю, как она работает. Иржи Киллиан, Мац Эк, если брать балет. Пако де Сина, испанец. Нравится Анжелен Прельжокаж. Их мало, хороших хореографов, которые не просто вдохновляют, а имеют собственное лицо.
Три музыканта?
Portishead, Massive Attak, из русского могу слушать только Земфиру.
Расскажи про свою работу в кукольном театре.
Лелявский постоянно говорил: чтобы выйти драматическому актеру на сцену, ему нужно тело, а тело ему дал Бог. Чтобы выйти кукольному актеру, надо что-то иметь в руках, то, что ты собираешься показывать. Когда работает драматический актер, у него один объект внимания – он сам. У кукольного актера минимум два объекта – он и кукла. Это дает многое: осознание материи, как она движется, работа с предметом. Кукольные практики раскрывают как живое, так и неживое.
После актерского обнаженного опыта в кукольном спектакле «Vermes» появятся ли у тебя обнаженные актеры в постановках?
Откуда вы все это накопали?
У меня всегда есть желание раздеть актера. Чтобы драматический актер оголил душу, он может это сделать словами. В пластическом спектакле душой становится тело. На сцене я совсем не воспринимаю тело как сексуальный объект. Мне это кажется неправильным. Когда оно, наоборот, работает в противовес, когда тело, даже очень красивое, начинает шокировать своей оголенностью – мне это нравится. Я специально пошел на обнажение, хотя мне было безумно страшно. Было забавно, что люди в спектакле вокруг больше меня стеснялись. У них было стеснение за меня, но я был готов и теперь знаю, что такое раздеться на сцене. Для меня это очень ценный опыт.
Как ты профессионально связан с Беней?
Мы учились на одном курсе, только я на актерском, а она на режиссерском. Сдружились. Я доверяю ее мнению, она доверяет моему. Она постоянно приглашает меня в качестве хореографа для своих концертов. Бенька такой по-хорошему сумасшедший человек. У нее всегда 146 выстрелов, штучек, дрючек. Мне безумно нравится с ней работать. Это еще и друг, с которым мы всегда встречаемся, когда совпадают наши местонахождения.
Давай поговорим о театральной ситуации в Беларуси. Каких режиссеров ты бы отметил? Есть ли у белорусского театра будущее?
Да, у него есть будущее, и он будет интересен, но только пенсионерам. Меня удивляют молодые режиссеры, которых я смотрел последнее время. У меня появился вопрос: «А как ты выдержал репетиционный процесс?» Вот этот бред происходил на каждой репетиции. Ни о чем, ни для чего. Я не видел за последнее время ни одного хорошего театрального проекта. Хотя белорусские актеры очень хороши.
То есть ты не посоветуешь даже, что посмотреть?
Можно посмотреть «Свадьбу» Панкова, но он московский режиссер, и нельзя назвать его каким-то белорусским прорывом.
А почему твои спектакли так редко можно увидеть? Некоторые из них вообще уже не показывают?
Я просто иду вперед. Может, я бы хотел, чтобы «Birthday party» еще раз прошел. Мне кажется, спектакль очень сильный. Поднимаются молодежные проблемы, проблема праздника… Я, например, терпеть не могу праздники. Для меня это непонятная вещь. В этот Новый год я спал дома, потому что я не хотел никуда выходить. У меня, наоборот, случается апатия, отторжение. Люди находят себе повод порадоваться:«Сегодня мы будем радоваться!» Праздники просто объединяют народ. Остался стереотип из СССР, что все должны быть одинаковые. Как встретишь Новый год, так его и проведешь. Ты что, не подарил? Ты что, не поздравил? И потом возникают какие-то безумные проблемы.
А свой день рождения ты празднуешь?
Последний свой день рождения я встречал в Альпах, а в позапрошлый день рождения я ездил в Амстердам. Я не люблю приглашать. Тот, кто помнит – тот позвонит и поздравит.
Расскажи о своих планах на ближайшее время.
Сейчас я собираюсь вернуться в Москву, купить себе видеокамеру и начать снимать.
Хотел бы ты заняться кинематографом в будущем?
Я бы не называл это кинематографом. Был такой случай. Я не могу спать в поезде, и поэтому к поезду готовлюсь: могу сутки не спать до поезда, что бы в нем сразу отрубиться. И вот, я ползал в непонятном состоянии, и моя однокурсница Оля Соротокина ползала со мной за компанию. У нас началась истерика недосыпающих людей. Она делится, как мы определили, на две фазы: сначала ты безумно апатичный, а потом ты начинаешь делать сумасшедшие вещи. Выливается поток сознания. Ты можешь валяться по полу, кричать слово «деградация», ползать… И в это время мы начали снимать видеоклипы. Назвали это «Театр недосып». Снимаем всяческий бред. Например, как мой однокурсник поет песню пельменям, которые варит. Когда я ездил в Лондон на стажировку, я ездил с камерой и все снимал. Я не претендую на кинематограф, но сейчас камера необходима мне для репетиций. Мне хочется заняться исследованием камеры.
Твои планы по поводу спектаклей?
Сейчас я хочу поставить Метерлинка «Там внутри». Это первая работа по драматическому материалу. Это будет только пластический театр. У меня такая цель − не только объяснение пластического театра, но и расширение сознания человека. Для людей, которые не привыкли смотреть пластические спектакли, там будет расшифровка. Потом антирасшифровка, и потом человек сможет думать, говорят ему правду или неправду, и выяснять. Но это будет в Москве. Там я уже работаю над этим. Получается очень жесткий спектакль.
В Москве много талантливых режиссеров?
Они есть, но, извините, в Москве 300 театров. Это вам не десяток. Ну и дерьма там, естественно, больше . В начале, я месяц вообще не мог попасть на что-нибудь хорошее. Но я не принадлежу русской школе.
Отличается русская от белорусской школы?
Русская школа – это русская школа, а белорусская школа – я не знаю, что это такое. Такое ощущение, что люди тянут давно разложившийся труп. Они машут мне перед лицом Станиславским… Не это писал Станиславский, не этого хотел Станиславский. Я не могу сказать, что белорусская школа существует.
Ощущаешь ли ты себя белорусским автором? Хочешь ли ты работать здесь?
Я безумно хочу. Мне присущ патриотизм. Здесь немного возможностей, но я хочу.
Что бы ты хотел сказать?
Хочу вернуться, не могу вернуться. Понятно, что можно поехать работать туда, сюда, но здесь есть люди, которые безумно хотят. И сейчас люди стали думающие. И в мире встречаются много белорусов, которые уехали и делают что-то хорошее там. Потом эта зацикленность, которая есть и в «Поглощении» – нельзя же зацикливаться только на хоккее, есть люди, которые делают что-то другое. Как это не понятно? В Беларуси очень много хороших людей, и они появляются и пытаются. Вот это место хорошее появилось (бар «Малако» –прим.). Но это все граничит с такими вещами, как белорусская эстрада. Это же преступление против человечества, и я не смог это обойти в постановке, вот это вот «самое сладкое место на теле». И самое страшное, что эту гадость транслировали в метро, и поэтому мы знаем ее наизусть, мы не можем убежать!
Что такое наивысшее режиссерское счастье?
Даже не знаю. Например, когда ты понимаешь, как решить сцену, когда получается и когда не получается, и ты понимаешь, почему не получается, и это множественные муки… Я не знаю, что именно приносит удовольствие. Перед выходом каждого спектакля я говорю себе: «Все, никогда в жизни я не буду больше этим заниматься». А сегодня я уже сидел дома и пролистывал следующую постановку.
И последний вопрос – смогли ли мы поглотить тебя своим интервью?
Хорошее интервью. Не думал, что вы обо мне столько накопаете. Даже обнаженным меня в вспомнили.
Поставленные спектакли:
2004 г. – «С'est la vie.Exercices pres du baton»
2005 г. – «Birthday party»
2007 г. – «Не танцы»
2008 г. –«Бесконечно»
2009 г. – «Сafé Поглощение»
Фото: Егор Войнов, Сергей Шабохин, Lazongа
